Десять ножей в сердце. Виктория Шиятая (О Магне Фурухольмене) |
|
Десять ножей в сердце …Он лишь творил прекрасное. Не зная, зачем Бог дал ему большую душу. Не зная, кто поставил на его жизни преграды, что сами падали перед взглядом его больших, выразительных голубых глаз. Иногда, садясь у окна, он лишь смотрел на звезды, горящие мощью павших и думал над этим. Существует ли Бог, куда уходит время, зачем умирают люди, которые ему особенно дороги. Что такое судьба, какого цвета его линия жизни и кто нарисовал на руках людей полоски. Тогда, теряясь в забвении, он тонул в созданном. Надевая солнечные очки, чтобы не ослепнуть, только начиная видеть свет, он парил в спокойствии, что находилось совсем близко от мира, из которого он ушел совсем недалеко, существуя в то же время в параллельном, в тихом центре, коконе, очаге шторма, что разрывали душу его с каждым разом все сильнее и сильнее. Отчуждаясь от мира, становящегося в эти мгновения совсем чужим ему, он не чувствовал боли, не понимал, что после наступит опустошение и труба воспоминаний, будет единственным зерном, способным заставить отречься от ясного неба и встать на дорогу боли, прежде чем смертельный для душевных ран яд уничтожит хранимое самим Богом. Но проходило время, он, не понимая, от чего, уносился в серую даль, откуда пришел и, испытывая муки, пытался вырвать из себя самого все, без остатка, чтобы не метаться в сумасшествии, но запутывался с каждым разом все сильнее. И тонкие сети сжимали сердце и душу его, расширяя раны и принося боль, не сравнимую со страхом быть непризнанным в этом мире. Выплескивая с эмоциями на бумагу все страшное, он опять терялся в розовых облаках, окутывался в белоснежные простыни, становясь на секунды счастливым, не видя кровавых пятен на ткани. Круговорот затягивал его все глубже и сильнее… на столько сильно, что, казалось, впитает сущность его, ничтожно маленькую по сравнению с вселенной, в себя, соединив священное существо его с черствым телом своим. Тогда, вникнув целиком в сознание дела, он, столь беспомощный в решающие дальнейшую судьбу его часы, пойдя на отчаянный поступок, вырвался из плена, забыв в минуты торжества закрыть остатками вечности дыры в теле своем. … Он лишь творил прекрасное. Зная, что больше не будет смуты в душе его. Зная, что тоска и скребущие когти Ада оставят душу его и сменятся счастьем. Зная, что столь важная теперь для него гармония с самим собой, всегда рядом, ровно, как и любовь, обретенная им во время каторжных скитаний по мирам. Только теперь он, по-настоящему, понял, что все не вечно, все уйдет когда-нибудь в мир иной, сменится чем-то другим, но всегда оставит себе замену. Он знал, что когда-нибудь он сам уйдет с лица грешной земли, обретет Вечный покой, станет лишь облаком над родным Норвежским небом. Может потому, он стал по-настоящему счастливым? Может из-за настоящей радости он без остатка дарил каждому человеку частичку себя? Да. Отдаваясь поклонникам без остатка, он смеялся, кричал от восторга, взлетал на крыльях счастья в синее безоблачное небо, вдыхал всей грудью ледяной воздух и забывал о том, что прошло ничтожно мало времени с тех пор, как душа сбросила с себя оковы, что сердце его, испещренное бороздами шрамов, почернело от боли, и что в нем воткнуто ровно десять ножей… Виктория Шиятая |